Ю. Семенов. "Бриллианты для диктатуры пролетариата".
 "  - Меньшевистская оппозиция приветствует разведку, - проворчал отец, заталкивая в чемодан свои распухшие от записей блокноты, - чай на кухне, там же селедочка и, не могу не похвастаться, деревенское масло - выменял на том "Орлеанской девственницы" с иллюстрациями Шаронтье... Кулачок посчитал обнаженную натуру порнографией, очень заинтересовался...
     - Ты поужинал?
     - Да.
     - А мандат получил?
     - Я получил листочек бумаги...
     - Если с печатью и подписью - это и есть мандат...
     - Да, там кто-то наследил в нижнем правом углу.
     - Старичок, милый, - попросил Всеволод, - ты со мной, надо мной, над нами - шути, но когда ты будешь ездить по Сибири, пожалуйста, воздержись. Не все, увы, обладают чувством юмора, а если тебя там посчитают контрой, то я ничего не успею сделать, потому что буду вне Москвы.
     - Значит, диктатура пролетариата шутку подвергает остракизму?
    - Нет... Отчего же?..
     - В вашем теперешнем положении не до шуток.
     - У тебя есть какие-то радикальные предложения?
     - Это демагогично, Всеволод...
     - Вопрос не может быть демагогичным. Как правило, демагогичными бывают ответы. Нет?
     - Легче всего строить для себя баррикады из афоризмов, Всеволод. А ты вокруг посмотри! Почему вся та интеллигенция, которая зачинала основы социал-демократии, сейчас отринута?
     - Ты сам себя отринул от практики нашего дела, папа.
     - Я?! Ты говоришь... нечестно!
     - Это опять-таки бездоказательно.
     - Ты повторяешь все время - "бездоказательно"! Так докажи, что ты прав!
     - Небо есть небо, солнце есть солнце, а земля есть хлябь, это очевидно, не нуждается в доказательствах. Я готов опровергать тебя, потому что ты, папа, стараешься убедить меня в том, что небо - есть земля, а солнце - не что иное, как хлябь. Ты сейчас снова станешь говорить, что сначала мы предали марксизм, объявив красный террор контрреволюции, копируя, между прочим, Робеспьера, а теперь отворяем ворота капиталу, частнику, нэпману, а я буду  отвечать тебе - это необходимо, и чем дольшемы не делали бы этого, тем критичнее становилась бы ситуация в республике. Ты станешь говорить мне, что запрещение газет меньшевиков, эсеров и левых кадетов неконституционно, а я стану спрашивать тебя: что нам было делать, когда на нас шли Деникин, Юденич и Колчак? Когда горит дом, надо тушить пожар, а не дискутировать по поводу того, чем тушить лучше: песком или водой. Ты, прости, папа, предлагал именно такую дискуссию. А мы дрались и тушили. И не потуши мы - Юденичи и Деникины вас, меньшевиков, вместе с нами на столбах вешали бы. Вы имели возможность начинать вместе с нами...
Вы обиделись, вы раздумывали, вы упустили время. И вместо вас комиссарами стали матросы и рабочие, которые учились грамоте, подписывая приказы на расстрелы.
     - Откуда в тебе столько холода, Сева? Столько сильного холода?
     - Папа, я никогда не посмел бы спросить себя, откуда в тебе столько легкой безответственности и ущемленного честолюбия.
     - А спросил, - тихо сказал отец.
     - Спросил... - Всеволода вдруг ожгло обидой. - А как нам было иначе? Взяли власть,  провозгласили диктатуру, а потом увидели, что здесь не сходится, там трещит, - и в кусты? Бежать? Бросить все, от всего отказаться? Это жестоко было бы, папа! По отношению к людям, к России! К мечте, наконец! Ты меня тычешь носом в нашу повседневность, в бюрократизм, в тупость, в идиотизм, жестокость, сплошь и рядом темную, бессмысленную, необузданную, а мне это, между прочим, известно не менее, чем тебе, а куда как более!
     Всеволод отошел к окну, присел на подоконник и оттуда продолжал - как бил:
     - Нам трудно, мы все про себя понимаем, а десятки тысяч таких, вроде тебя, умниц стоите в сторонке и над нами посмеиваетесь. А вы помогите! Вы смеетесь, а матрос вас за это еще больше ненавидит: "У, интеллигенты проклятые, от них все беды в жизни! Еще Горький им пайки требует, из квартир выселять не дает" Папа, жизнь есть данность: ее надо поначалу принять такой, какая она есть, а после уж перелопачивать... Благодари Ленина, что Корнилов не стал диктатором в августе: тогда бы ты скорбел о судьбах марксизма не в нашей квартире, а на каторге.
     - И меня б это больше устроило, чем... - Отец не договорил. Поднялся медленно и, шаркая ногами, обутыми в старые разношенные башмаки, пошел в прихожую. - Всякое государство должно быть похоже на садовника, который заботлив ко всем цветам - даже не очень-то модным по сезону. А вы и плевела и злаки - все скопом...
     - Папа, когда в церквах колокола бьют, голуби тоже разлетаются, страшно им, и вороны вместе с ними летят... Разве нет? На который час заказать тебе завтра автомобиль? Поезд в шесть сорок?     - Вороны на автомобилях не ездят, вороны пешком дойдут...
     Всеволод улыбнулся, подошел к отцу:
     - Не надо ссориться, папа, разъезжаемся ведь...
     Отец посмотрел на него, - и столько в его взгляде было тоски и нежности, что сердце у Всеволода замерло, и он прижался к отцовской щеке, обнял его худую, желтоватую, в маленьких морщинках шею и замер так - как в детстве, когда не было для него на земле человека сильнее, справедливее и добрее, чем папа. И вдруг Всеволод почувствовал, как сотрясается спина отца, и ему стало страшно, потому что он никогда не видел отца плачущим, и он боялся сейчас оторваться от отцовской щеки и только прижимался к старику все теснее и теснее, как щенок, которого прогоняют... 
     - Что ты, папа, - наконец проговорил он, - ну что ты, родной, папочка, что ты... 
     - Бог тебе судья, - тихо сказал отец, и спина его перестала сотрясаться, но Всеволод ощутил на своей щеке его холодные слезы."